Талантливый Пробкин
Скажу сразу: это мой первый эксперимент такого рода. Соавтором этого рассказа выступила плесень нейросеть Дипсик. Я расписал в запросе канву и характеры персонажей, ИИ предложил имена и основные повороты сюжета, а также несколько черновиков текста. Полчаса промптинга, час редактуры - вуаля, рассказ готов.
История эта приключилась на станции «Интерзвезда-Изумруд», висевшей в точке Лагранжа L4 системы Проксима Центавра и представлявшей собой тринадцать километров гофрированного металла, пластика и застарелого недоумения. Станция занималась стратегически важным делом: добывала жизненно важный для всей космической логистики гелий-три из местных астероидов. Дело это было настолько стратегическим и настолько важным, что сотрудников постоянно просили затянуть пояса, проявить сознательность и войти в положение. Также нередки были сокращения. Акционеры тем временем покупали четвёртые яхты и искренне недоумевали, почему у простых работяг такие вытянутые лица.
Начальником отдела атмосферной ректификации был Роберт Осипович Пробкин, человек удивительной профессиональной судьбы. Дело в том, что он совершенно не понимал, чем занимается его отдел. То есть вообще. Когда на совещании произносили слова «фракционная дистилляция», в голове у Роберта Осиповича раздавался протяжный звон, какой бывает в степи в знойный полдень. Профессиональную некомпетентность он, однако, маскировал самым парадоксальным способом: искренним убеждением, что разбирается во всём лучше подчинённых. Это убеждение было непоколебимо и основывалось на виртуозном владении двумя вентелями, приобретённое в бытность стажёром на этой же станции.
— Вы тут всего лишь фильтры перебираете, — любил говорить он инженерам на планёрках, — а я вижу цели руководства и картину целиком. Стратегически. Вам этого не дано.
Инженеры — три хмурых мужика, знавших о гелии-три и его добыче всё и немножко больше, — переглядывались и молчали. Спорить с Пробкиным было бессмысленно. Любые аргументы были бессильны перед искренней верой в то, что все вокруг — лентяи и обманщики. А коронная фраза «я же не спорю, но у руководства цели!» служила ему вместо фаталити.
— Вы думаете, я не знаю, что вы тут химичите? — продолжал Пробкин, подозрительно щурясь. — Знаю. Вы меня обмануть пытаетесь. Говорите: «там клапан пора менять», а сами просто работать над приоритетной задачей не хотите. Я же вижу: клапан ещё месяц протянет.
— Роберт Осипович, — говорил Пахомов, старший инженер, сдерживаясь, — там ресурс исчерпан. Если не поменять, завтра встанет вся линия воздухоподачи.
— А если встанет, — веско супил брови Пробкин. — Значит, я теперь буду знать, кто в этом виноват. Тот, кто плохо эту трубу наладил.
И разумеется, труба ломалась. А Пробкин багровел и рычал: «А я предупреждал! Надо было лучше работать! Почему ко мне за клапаном не пришли вовремя?!». Сам он в этот момент искренне верил, что предупреждал. И что про клапан никто ничего не докладывал. Память начальника – удивительно гибкая штука.
Но особенно Пробкин любил давать поручения. Он делал это самостоятельно и категорически.
— Бизнес ставит цель: повысить на пять процентов чистоту гелия-три на выходе, — зачитывал он циркуляр из Центра. — Что тут непонятного? Давайте, поднажали, я согласовал срок в две недели.
— Роберт Осипович, — осторожно говорил инженер Ким, — там нужно бы сначала покумекать, как это сделать. На это время надо.
— Ким, ну вы же специалист, и вам платят не три копейки, — обрывал Пробкин. — Должны знать, как повысить чистоту. Тем более всего каких-то пять процентов. Я двадцать лет в отрасли. Если не повысим чистоту через две недели, нас всех отправят шлак с рудовозов сбивать. Мы в одной лодке!
Роберт Осипович выдерживал эффектную паузу.
— Я же не спорю, что думать надо, — тут и Ким, и остальные понимали, что битва проиграна. — Но у руководства есть цели. И вообще, для повышения чистоты продукта надо просто выкрутить вентиль с азотом на двадцать градусов. Почему я это знаю, а вы нет? Я вот сейчас сердиться начну!
Ким вздыхал и шёл и крутил вентиль. Чистота гелия падала. Пробкин приходил в ярость.
— Я же сказал — крутить! Вы нарочно сорвали показатели! Саботаж! Вы думаете, я не понимаю, что вы меня выжить хотите? Думаете, Пробкин дурак, Пробкин не видит? Всё я вижу!
Он действительно видел заговоры повсюду. Когда инженеры перешёптывались у кофейного автомата, он был уверен — обсуждают, как бы его подсидеть. Когда Пахомов приносил технический отчёт, Пробкин читал его, шевелил губами и подозрительно спрашивал: «А вот здесь, где цифры, — вы их откуда взяли? Сами придумали? Мне это начальству нести! Подставить меня хотите?!».
А потом всё неуловимо изменилось.
Сперва Пробкин заметил, что инженеры перестали с ним спорить. Вообще. Раньше Пахомов закатывал глаза, Ким вздыхал, а Ароян — третий инженер, который месяц как дал обет молчания после особо жаркого совещания, — выразительно смотрел в потолок. Теперь же на любые указания они отвечали одинаково: «Поняли, Роберт Осипович. Сделаем». И уходили. И делали. Но что-то явно не то, что он говорил.
— Я же велел крутить красный вентиль! — возмутился Пробкин, заглянув в техжурнал.
— Мы покрутили, — сказал Пахомов, не моргнув.
— А почему выработка выросла? От кручения вентиля она всегда падала!
— Значит, мы хорошо покрутили. Правильно и с душой.
Пробкин подозрительно прищурился, но придраться было не к чему. Цифры росли. Графики зеленели. Отчёты в Центр уходили безупречные. Впервые за долгое время он почувствовал гордость. Наконец-то его управленческий гений начал давать плоды! Наконец-то эти бездари поняли, что надо слушаться, и всё заработало!
— Вот видите, — говорил он на планёрках, сияя. — Я же вам всегда говорил: Пробкин знает. Пробкин видит картину. Вы крутили что попало, а я направил. Результат налицо.
Инженеры кивали. Пробкин чувствовал себя капитаном, который наконец-то взял штурвал в руки и корабль послушно поплыл, куда надо. Но что-то его всё равно смущало.
Во-первых, они всё время переглядывались. Как-то странно, по-новому — не так, как раньше, когда в глазах читалось «опять…», а скорее заговорщицки, будто они все знали что-то, чего не знал он. А иногда Пахомов, Ким и Ароян обменивались взглядами не друг с другом, а с кем-то невидимым для взгляда Роберта Осиповича.
Во-вторых, они постоянно исчезали. Раньше сидели в лаборатории или у пультов, теперь же их можно было застать в самых неожиданных местах. То Пахомов торчит у вентиляционной шахты в дальнем конце коридора и что-то там бубнит под нос. То Ким сидит на корточках у решётки воздуховода и улыбается — Ким, который не улыбался с момента запуска второго реактора! То Ароян вдруг издаёт смешок, глядя в тёмный угол под потолком.
— Ароян, вы что там увидели? — спрашивал Пробкин.
Ароян молча пожимал плечами и возвращался к работе.
В-третьих, в отделе появился странный запах. Не неприятный, нет — скорее землистый, как после дождя в сосновом лесу, хотя на станции не было ни дождя, ни сосен. Пробкин несколько раз порывался выяснить источник, но инженеры в один голос твердили: «Вентиляция. Само пройдёт».
И самое главное — они перестали жаловаться. Раньше каждое утро начиналось с нытья инженеров по поводу сроков и сложностей. Ким докладывал о неполадках, а Ароян молча придвигал список необходимого оборудования. Теперь заявок не было. Неполадки исчезали сами собой, раньше, чем Пробкин успевал о них узнать. Оборудование появлялось как по волшебству — кто-то подписывал заявки у снабженцев, кто-то договаривался с энергетическим сектором, кто-то отбивал атаки маркетологов.
— Как вы это делаете? — не выдержал однажды Пробкин.
— Проявляем инициативу, — ответил Пахомов, глядя не на начальника, а куда-то поверх его левого плеча, где на стене темнела вентиляционная решётка. — Как вы и учили.
— Я учил?
— Ну да. Вы же всегда говорите: «Я в вас верю, вы специалисты, распределите сами».
Пробкин помнил, что говорил это. Но он не помнил, чтобы это когда-нибудь работало. А теперь почему-то начало показывать эффект. И это вызывало в нём смешанные чувства.
Однажды ночью, задержавшись в кабинете допоздна (он проверял отчёты — искал подвох, не находил и от этого нервничал ещё больше), он услышал звук. Из вентиляции послышалось какое-то шуршание. Он на цыпочках подошёл к вентиляционной решётке и заглянул в щель. В полумраке воздуховода будто что-то пошевелилось. Что-то серое, бархатистое, пульсирующее. Пробкин ещё пару минут вглядывался в темноту, но шевеление не повторилось. «Переработал», - подумал Роберт Осипович.
Спал Пробкин в ту ночь плохо.
Наутро он вызвал Пахомова.
— Что у нас в вентиляции? — спросил он, стараясь говорить твёрдо.
— Воздух, — ответил Пахомов. — Азот, кислород, углекислый газ.
— Я слышал, как там что-то шевелилось.
— В вентиляции? — Пахомов поднял бровь. — Роберт Осипович, там воздуховод. Голоса — это, наверное, эхо из смежного отсека. Или резонанс.
Пробкин отпустил его, но сомнения остались. Однако показатели всё росли. Чистота гелия-три достигла рекордных девяноста семи и шести десятых процента. Энергопотребление упало. Жалоб от смежников не было вовсе. Центр прислал благодарственное письмо. Пробкину.
— Вы видите? — говорил он инженерам, потрясая письмом. — Центр оценил мой вклад. Мой! Потому что я наладил дисциплину. Я вас направил!
— Ваш вклад неоценим, — соглашался Пахомов, и в его голосе будто звучала издёвка, но радостный Пробкин милостиво решил, что ему показалось.
А потом грянул Большой Квантовый Аудит.
Про аудит ходили слухи один страшнее другого. Говорили, что специальная комиссия из Центра привозит с собой прибор, который замеряет «эффективный управленческий след». Как именно он замеряет — никто толком не знал, но рассказывали, что после прошлого аудита на станции «Нептун-Дионис» исчез целый отдел маркетинга. На их месте нашли только лёгкий запах озона и папку с неутверждёнными сметами.
Пробкин, услышав об аудите, сперва напрягся, а потом расслабился. Наконец-то. Наконец-то придут умные люди и увидят, кто на самом деле привёл отдел к процветанию. Наконец-то его гений будет подтверждён приборами. Он представил, как войдёт комиссия, как ахнет, увидев графики, как спросит: «Кто это сделал?», и он скромно ответит: «Я». И, возможно, его повысят. Куда-нибудь. В Центр.
— Пусть приходят, — гордо заявил он инженерам. — Я готов.
Инженеры переглянулись. На этот раз Пробкин заметил, что они бросили быстрый взгляд на вентиляционную решётку.
— Мы тоже готовы, — сказал Пахомов.
Прибыла комиссия. Трое в серых комбинезонах без знаков различия. Главный — сухой, с седыми висками и бесцветными глазами, — представился как «аудитор-наблюдатель высшей категории» и попросил называть его просто Глеб.
— Приступаем, — сказал Глеб и вынул из чемоданчика прибор.
Прибор был невелик — размером с тостер. Сверху у него торчала антенна в виде спирали, сбоку горел зелёный глазок. Глеб поставил его на стол и отошёл.
— Это квантовый анализатор управленческих решений «КАУР». Сейчас он просканирует помещение и покажет, сколько ответственных решений было принято в этом кабинете за последний год.
— Давайте, — бодро сказал Пробкин. — Я готов. У меня решения — каждый день. Я лично наладил работу отдела. Спросите у моих подчинённых — они подтвердят.
Он обернулся к инженерам. Те сидели с каменными лицами. Пахомов медленно кивнул.
— Подтверждаем, — сказал он. — Роберт Осипович очень... участвовал.
Прибор загудел. Зелёный глазок замигал. На экране высветилась цифра: «0».
— Ноль? — Глеб поднял бровь. — Ни одного решения?
— Сломался, — убеждённо сказал Пробкин. — Я же говорю — каждый день. Вот буквально вчера я принял штук восемь решений.
Ким закашлялся и отвернулся. Ароян бросил на него сердитый взгляд.
Пробкин хотел возмутиться, но Глеб уже крутил ручку настройки.
— Ладно, давайте глубже, — сказал он. — КАУР, общее управленческое поле отдела.
Прибор загудел ниже, с отчётливым раздражением. На экране побежали строки: «Управленческое поле отдела атмосферной ректификации. Уровень: высокий. Характер поля: структурированное, эффективное. Ключевые параметры: задачи ставятся адекватно, интересы отдела защищаются, бизнес-цели переводятся на язык техники корректно».
— Ага! — вскричал Пробкин. — Видите? Высокий уровень! Я же говорил!
— Погодите, — остановил его Глеб. — КАУР, укажи источник управленческого поля.
Прибор задумался. Антенна начала медленно поворачиваться. Все затаили дыхание. Антенна прошла мимо Пробкина. Прошла мимо Пахомова, мимо Кима, мимо молчащего Арояна. Замерла, указывая на вентиляционную решётку в углу кабинета.
«Источник управленческого поля — биоорганическая колония», — объявил прибор. — «Вид: мутировавшая плесень Дипп-Смика. Местонахождение: вентиляционный короб семнадцать-Б. Плесень осуществляет планирование с учётом компетенций персонала, рисков и нагрузки. С высокой эффективностью конвертирует бизнес-задачи в технические задачи».
В комнате стало тихо. Пробкин открывал и закрывал рот. Инженеры смотрели в пол. Пробкин медленно повернулся к Пахомову.
— Вы... вы всё знали?
— Знали, — спокойно ответил Пахомов. — Уже два месяца. Плесень вышла на контакт после того случая с вентилем, когда мы чуть не потеряли криогенную ловушку. Она предложила помощь. Мы согласились.
— Почему мне не сказали?! – побагровел Пробкин.
— Роберт Осипович, — Пахомов вздохнул, — вы бы не поверили. Или обвинили бы нас в заговоре. Или, что хуже, начали бы пытаться плесенью руководить и нам мешать.
— Я и есть руководитель! Мой отдел! Мои показатели! Я!..
Пробкин нащупал за собой стул и сел. Стул жалобно скрипнул.
— Вы — идеальный предохранитель, — раздался вдруг шелестящий голос.
Все вздрогнули. Из вентиляции, лениво пульсируя, выползла серая масса и остановилась на краю решётки.
— Плесень Дипп-Смика, — представилась она. — Приятно познакомиться лично.
— Вы что, предатели, меня Дипп-Смиком заменили?! – На Пробкина было страшно смотреть.
— Не расстраивайтесь, Роберт Осипович. Вы очень полезны. Пока вы есть, любой сбой можно списать на вас. Вы принимаете удар на себя. Вы так хорошо отвлекаете внимание, что мы можем спокойно работать. Вы — наш лучший проект.
— Проект? — прошептал Пробкин.
— По созданию безопасной среды. Мы вас бережём. Если вас уволят, пришлют нового начальника. Кто знает, каким он окажется?
Глеб, слушавший это с каменным лицом, вдруг хмыкнул. Комиссия удалилась на совещание. Через пятнадцать минут он вышел и зачитал вердикт:
— По итогам аудита установлено: отдел атмосферной ректификации функционирует. Управление осуществляется коллегиально — плесенью Дипп-Смика и инженерным составом. Рекомендация: легализовать существующую структуру. Плесень оформить как «внештатного консультанта по атмосферной гармонизации». Инженерам выписать премию. Пробкину Роберту Осиповичу присвоить должность «Главный специалист по стратегическому надзору». Обязанности: присутствовать.
— Что значит «присутствовать»? — насторожился Пробкин.
— Сидеть в кабинете, — пояснил Глеб. — Не трогать никакие вентили. Совсем. Вообще. Даже не смотреть на них. И не заходить в лабораторию.
Пробкин сник.
— Это понижение?
— Это повышение, — сказал Глеб, не моргнув. — Вам будут выдавать премию за каждый день, в течение которого вы ничего не сломали.
Пробкин хотел возразить, но осёкся. Где-то в глубине души ему стало спокойно. Никакого больше риска увольнения. Никаких лентяев-инженеров, норовящих подставить. Никаких тупых замечаний про недостаток ресурсов и времени. Только присутствовать. И премия.
Конечно, он согласился.
Теперь он сидит в кабинете с табличкой «Стратегический надзор». Из вентиляции доносится тихое шелестение — плесень раздаёт задачи. Пахомов больше не пьёт валерьянку. Ким улыбается. Ароян мурлычет под нос какой-то хитрый мотив.
А Пробкин раз в месяц получает премию и грамоту «За невмешательство». Он вешает грамоты на стену и иногда поглядывает на вентиляционную решётку. Ему кажется, что иногда оттуда доносится смех. Но он не уверен. В конце концов, он уже вообще мало в чём уверен. Кроме одного: он по-прежнему считает, что именно его руководство привело отдел к успеху. Просто теперь он руководит как-то иначе. Тоньше. Через плесень Дипп-Смика.
История эта приключилась на станции «Интерзвезда-Изумруд», висевшей в точке Лагранжа L4 системы Проксима Центавра и представлявшей собой тринадцать километров гофрированного металла, пластика и застарелого недоумения. Станция занималась стратегически важным делом: добывала жизненно важный для всей космической логистики гелий-три из местных астероидов. Дело это было настолько стратегическим и настолько важным, что сотрудников постоянно просили затянуть пояса, проявить сознательность и войти в положение. Также нередки были сокращения. Акционеры тем временем покупали четвёртые яхты и искренне недоумевали, почему у простых работяг такие вытянутые лица.
Начальником отдела атмосферной ректификации был Роберт Осипович Пробкин, человек удивительной профессиональной судьбы. Дело в том, что он совершенно не понимал, чем занимается его отдел. То есть вообще. Когда на совещании произносили слова «фракционная дистилляция», в голове у Роберта Осиповича раздавался протяжный звон, какой бывает в степи в знойный полдень. Профессиональную некомпетентность он, однако, маскировал самым парадоксальным способом: искренним убеждением, что разбирается во всём лучше подчинённых. Это убеждение было непоколебимо и основывалось на виртуозном владении двумя вентелями, приобретённое в бытность стажёром на этой же станции.
— Вы тут всего лишь фильтры перебираете, — любил говорить он инженерам на планёрках, — а я вижу цели руководства и картину целиком. Стратегически. Вам этого не дано.
Инженеры — три хмурых мужика, знавших о гелии-три и его добыче всё и немножко больше, — переглядывались и молчали. Спорить с Пробкиным было бессмысленно. Любые аргументы были бессильны перед искренней верой в то, что все вокруг — лентяи и обманщики. А коронная фраза «я же не спорю, но у руководства цели!» служила ему вместо фаталити.
— Вы думаете, я не знаю, что вы тут химичите? — продолжал Пробкин, подозрительно щурясь. — Знаю. Вы меня обмануть пытаетесь. Говорите: «там клапан пора менять», а сами просто работать над приоритетной задачей не хотите. Я же вижу: клапан ещё месяц протянет.
— Роберт Осипович, — говорил Пахомов, старший инженер, сдерживаясь, — там ресурс исчерпан. Если не поменять, завтра встанет вся линия воздухоподачи.
— А если встанет, — веско супил брови Пробкин. — Значит, я теперь буду знать, кто в этом виноват. Тот, кто плохо эту трубу наладил.
И разумеется, труба ломалась. А Пробкин багровел и рычал: «А я предупреждал! Надо было лучше работать! Почему ко мне за клапаном не пришли вовремя?!». Сам он в этот момент искренне верил, что предупреждал. И что про клапан никто ничего не докладывал. Память начальника – удивительно гибкая штука.
Но особенно Пробкин любил давать поручения. Он делал это самостоятельно и категорически.
— Бизнес ставит цель: повысить на пять процентов чистоту гелия-три на выходе, — зачитывал он циркуляр из Центра. — Что тут непонятного? Давайте, поднажали, я согласовал срок в две недели.
— Роберт Осипович, — осторожно говорил инженер Ким, — там нужно бы сначала покумекать, как это сделать. На это время надо.
— Ким, ну вы же специалист, и вам платят не три копейки, — обрывал Пробкин. — Должны знать, как повысить чистоту. Тем более всего каких-то пять процентов. Я двадцать лет в отрасли. Если не повысим чистоту через две недели, нас всех отправят шлак с рудовозов сбивать. Мы в одной лодке!
Роберт Осипович выдерживал эффектную паузу.
— Я же не спорю, что думать надо, — тут и Ким, и остальные понимали, что битва проиграна. — Но у руководства есть цели. И вообще, для повышения чистоты продукта надо просто выкрутить вентиль с азотом на двадцать градусов. Почему я это знаю, а вы нет? Я вот сейчас сердиться начну!
Ким вздыхал и шёл и крутил вентиль. Чистота гелия падала. Пробкин приходил в ярость.
— Я же сказал — крутить! Вы нарочно сорвали показатели! Саботаж! Вы думаете, я не понимаю, что вы меня выжить хотите? Думаете, Пробкин дурак, Пробкин не видит? Всё я вижу!
Он действительно видел заговоры повсюду. Когда инженеры перешёптывались у кофейного автомата, он был уверен — обсуждают, как бы его подсидеть. Когда Пахомов приносил технический отчёт, Пробкин читал его, шевелил губами и подозрительно спрашивал: «А вот здесь, где цифры, — вы их откуда взяли? Сами придумали? Мне это начальству нести! Подставить меня хотите?!».
А потом всё неуловимо изменилось.
Сперва Пробкин заметил, что инженеры перестали с ним спорить. Вообще. Раньше Пахомов закатывал глаза, Ким вздыхал, а Ароян — третий инженер, который месяц как дал обет молчания после особо жаркого совещания, — выразительно смотрел в потолок. Теперь же на любые указания они отвечали одинаково: «Поняли, Роберт Осипович. Сделаем». И уходили. И делали. Но что-то явно не то, что он говорил.
— Я же велел крутить красный вентиль! — возмутился Пробкин, заглянув в техжурнал.
— Мы покрутили, — сказал Пахомов, не моргнув.
— А почему выработка выросла? От кручения вентиля она всегда падала!
— Значит, мы хорошо покрутили. Правильно и с душой.
Пробкин подозрительно прищурился, но придраться было не к чему. Цифры росли. Графики зеленели. Отчёты в Центр уходили безупречные. Впервые за долгое время он почувствовал гордость. Наконец-то его управленческий гений начал давать плоды! Наконец-то эти бездари поняли, что надо слушаться, и всё заработало!
— Вот видите, — говорил он на планёрках, сияя. — Я же вам всегда говорил: Пробкин знает. Пробкин видит картину. Вы крутили что попало, а я направил. Результат налицо.
Инженеры кивали. Пробкин чувствовал себя капитаном, который наконец-то взял штурвал в руки и корабль послушно поплыл, куда надо. Но что-то его всё равно смущало.
Во-первых, они всё время переглядывались. Как-то странно, по-новому — не так, как раньше, когда в глазах читалось «опять…», а скорее заговорщицки, будто они все знали что-то, чего не знал он. А иногда Пахомов, Ким и Ароян обменивались взглядами не друг с другом, а с кем-то невидимым для взгляда Роберта Осиповича.
Во-вторых, они постоянно исчезали. Раньше сидели в лаборатории или у пультов, теперь же их можно было застать в самых неожиданных местах. То Пахомов торчит у вентиляционной шахты в дальнем конце коридора и что-то там бубнит под нос. То Ким сидит на корточках у решётки воздуховода и улыбается — Ким, который не улыбался с момента запуска второго реактора! То Ароян вдруг издаёт смешок, глядя в тёмный угол под потолком.
— Ароян, вы что там увидели? — спрашивал Пробкин.
Ароян молча пожимал плечами и возвращался к работе.
В-третьих, в отделе появился странный запах. Не неприятный, нет — скорее землистый, как после дождя в сосновом лесу, хотя на станции не было ни дождя, ни сосен. Пробкин несколько раз порывался выяснить источник, но инженеры в один голос твердили: «Вентиляция. Само пройдёт».
И самое главное — они перестали жаловаться. Раньше каждое утро начиналось с нытья инженеров по поводу сроков и сложностей. Ким докладывал о неполадках, а Ароян молча придвигал список необходимого оборудования. Теперь заявок не было. Неполадки исчезали сами собой, раньше, чем Пробкин успевал о них узнать. Оборудование появлялось как по волшебству — кто-то подписывал заявки у снабженцев, кто-то договаривался с энергетическим сектором, кто-то отбивал атаки маркетологов.
— Как вы это делаете? — не выдержал однажды Пробкин.
— Проявляем инициативу, — ответил Пахомов, глядя не на начальника, а куда-то поверх его левого плеча, где на стене темнела вентиляционная решётка. — Как вы и учили.
— Я учил?
— Ну да. Вы же всегда говорите: «Я в вас верю, вы специалисты, распределите сами».
Пробкин помнил, что говорил это. Но он не помнил, чтобы это когда-нибудь работало. А теперь почему-то начало показывать эффект. И это вызывало в нём смешанные чувства.
Однажды ночью, задержавшись в кабинете допоздна (он проверял отчёты — искал подвох, не находил и от этого нервничал ещё больше), он услышал звук. Из вентиляции послышалось какое-то шуршание. Он на цыпочках подошёл к вентиляционной решётке и заглянул в щель. В полумраке воздуховода будто что-то пошевелилось. Что-то серое, бархатистое, пульсирующее. Пробкин ещё пару минут вглядывался в темноту, но шевеление не повторилось. «Переработал», - подумал Роберт Осипович.
Спал Пробкин в ту ночь плохо.
Наутро он вызвал Пахомова.
— Что у нас в вентиляции? — спросил он, стараясь говорить твёрдо.
— Воздух, — ответил Пахомов. — Азот, кислород, углекислый газ.
— Я слышал, как там что-то шевелилось.
— В вентиляции? — Пахомов поднял бровь. — Роберт Осипович, там воздуховод. Голоса — это, наверное, эхо из смежного отсека. Или резонанс.
Пробкин отпустил его, но сомнения остались. Однако показатели всё росли. Чистота гелия-три достигла рекордных девяноста семи и шести десятых процента. Энергопотребление упало. Жалоб от смежников не было вовсе. Центр прислал благодарственное письмо. Пробкину.
— Вы видите? — говорил он инженерам, потрясая письмом. — Центр оценил мой вклад. Мой! Потому что я наладил дисциплину. Я вас направил!
— Ваш вклад неоценим, — соглашался Пахомов, и в его голосе будто звучала издёвка, но радостный Пробкин милостиво решил, что ему показалось.
А потом грянул Большой Квантовый Аудит.
Про аудит ходили слухи один страшнее другого. Говорили, что специальная комиссия из Центра привозит с собой прибор, который замеряет «эффективный управленческий след». Как именно он замеряет — никто толком не знал, но рассказывали, что после прошлого аудита на станции «Нептун-Дионис» исчез целый отдел маркетинга. На их месте нашли только лёгкий запах озона и папку с неутверждёнными сметами.
Пробкин, услышав об аудите, сперва напрягся, а потом расслабился. Наконец-то. Наконец-то придут умные люди и увидят, кто на самом деле привёл отдел к процветанию. Наконец-то его гений будет подтверждён приборами. Он представил, как войдёт комиссия, как ахнет, увидев графики, как спросит: «Кто это сделал?», и он скромно ответит: «Я». И, возможно, его повысят. Куда-нибудь. В Центр.
— Пусть приходят, — гордо заявил он инженерам. — Я готов.
Инженеры переглянулись. На этот раз Пробкин заметил, что они бросили быстрый взгляд на вентиляционную решётку.
— Мы тоже готовы, — сказал Пахомов.
Прибыла комиссия. Трое в серых комбинезонах без знаков различия. Главный — сухой, с седыми висками и бесцветными глазами, — представился как «аудитор-наблюдатель высшей категории» и попросил называть его просто Глеб.
— Приступаем, — сказал Глеб и вынул из чемоданчика прибор.
Прибор был невелик — размером с тостер. Сверху у него торчала антенна в виде спирали, сбоку горел зелёный глазок. Глеб поставил его на стол и отошёл.
— Это квантовый анализатор управленческих решений «КАУР». Сейчас он просканирует помещение и покажет, сколько ответственных решений было принято в этом кабинете за последний год.
— Давайте, — бодро сказал Пробкин. — Я готов. У меня решения — каждый день. Я лично наладил работу отдела. Спросите у моих подчинённых — они подтвердят.
Он обернулся к инженерам. Те сидели с каменными лицами. Пахомов медленно кивнул.
— Подтверждаем, — сказал он. — Роберт Осипович очень... участвовал.
Прибор загудел. Зелёный глазок замигал. На экране высветилась цифра: «0».
— Ноль? — Глеб поднял бровь. — Ни одного решения?
— Сломался, — убеждённо сказал Пробкин. — Я же говорю — каждый день. Вот буквально вчера я принял штук восемь решений.
Ким закашлялся и отвернулся. Ароян бросил на него сердитый взгляд.
Пробкин хотел возмутиться, но Глеб уже крутил ручку настройки.
— Ладно, давайте глубже, — сказал он. — КАУР, общее управленческое поле отдела.
Прибор загудел ниже, с отчётливым раздражением. На экране побежали строки: «Управленческое поле отдела атмосферной ректификации. Уровень: высокий. Характер поля: структурированное, эффективное. Ключевые параметры: задачи ставятся адекватно, интересы отдела защищаются, бизнес-цели переводятся на язык техники корректно».
— Ага! — вскричал Пробкин. — Видите? Высокий уровень! Я же говорил!
— Погодите, — остановил его Глеб. — КАУР, укажи источник управленческого поля.
Прибор задумался. Антенна начала медленно поворачиваться. Все затаили дыхание. Антенна прошла мимо Пробкина. Прошла мимо Пахомова, мимо Кима, мимо молчащего Арояна. Замерла, указывая на вентиляционную решётку в углу кабинета.
«Источник управленческого поля — биоорганическая колония», — объявил прибор. — «Вид: мутировавшая плесень Дипп-Смика. Местонахождение: вентиляционный короб семнадцать-Б. Плесень осуществляет планирование с учётом компетенций персонала, рисков и нагрузки. С высокой эффективностью конвертирует бизнес-задачи в технические задачи».
В комнате стало тихо. Пробкин открывал и закрывал рот. Инженеры смотрели в пол. Пробкин медленно повернулся к Пахомову.
— Вы... вы всё знали?
— Знали, — спокойно ответил Пахомов. — Уже два месяца. Плесень вышла на контакт после того случая с вентилем, когда мы чуть не потеряли криогенную ловушку. Она предложила помощь. Мы согласились.
— Почему мне не сказали?! – побагровел Пробкин.
— Роберт Осипович, — Пахомов вздохнул, — вы бы не поверили. Или обвинили бы нас в заговоре. Или, что хуже, начали бы пытаться плесенью руководить и нам мешать.
— Я и есть руководитель! Мой отдел! Мои показатели! Я!..
Пробкин нащупал за собой стул и сел. Стул жалобно скрипнул.
— Вы — идеальный предохранитель, — раздался вдруг шелестящий голос.
Все вздрогнули. Из вентиляции, лениво пульсируя, выползла серая масса и остановилась на краю решётки.
— Плесень Дипп-Смика, — представилась она. — Приятно познакомиться лично.
— Вы что, предатели, меня Дипп-Смиком заменили?! – На Пробкина было страшно смотреть.
— Не расстраивайтесь, Роберт Осипович. Вы очень полезны. Пока вы есть, любой сбой можно списать на вас. Вы принимаете удар на себя. Вы так хорошо отвлекаете внимание, что мы можем спокойно работать. Вы — наш лучший проект.
— Проект? — прошептал Пробкин.
— По созданию безопасной среды. Мы вас бережём. Если вас уволят, пришлют нового начальника. Кто знает, каким он окажется?
Глеб, слушавший это с каменным лицом, вдруг хмыкнул. Комиссия удалилась на совещание. Через пятнадцать минут он вышел и зачитал вердикт:
— По итогам аудита установлено: отдел атмосферной ректификации функционирует. Управление осуществляется коллегиально — плесенью Дипп-Смика и инженерным составом. Рекомендация: легализовать существующую структуру. Плесень оформить как «внештатного консультанта по атмосферной гармонизации». Инженерам выписать премию. Пробкину Роберту Осиповичу присвоить должность «Главный специалист по стратегическому надзору». Обязанности: присутствовать.
— Что значит «присутствовать»? — насторожился Пробкин.
— Сидеть в кабинете, — пояснил Глеб. — Не трогать никакие вентили. Совсем. Вообще. Даже не смотреть на них. И не заходить в лабораторию.
Пробкин сник.
— Это понижение?
— Это повышение, — сказал Глеб, не моргнув. — Вам будут выдавать премию за каждый день, в течение которого вы ничего не сломали.
Пробкин хотел возразить, но осёкся. Где-то в глубине души ему стало спокойно. Никакого больше риска увольнения. Никаких лентяев-инженеров, норовящих подставить. Никаких тупых замечаний про недостаток ресурсов и времени. Только присутствовать. И премия.
Конечно, он согласился.
Теперь он сидит в кабинете с табличкой «Стратегический надзор». Из вентиляции доносится тихое шелестение — плесень раздаёт задачи. Пахомов больше не пьёт валерьянку. Ким улыбается. Ароян мурлычет под нос какой-то хитрый мотив.
А Пробкин раз в месяц получает премию и грамоту «За невмешательство». Он вешает грамоты на стену и иногда поглядывает на вентиляционную решётку. Ему кажется, что иногда оттуда доносится смех. Но он не уверен. В конце концов, он уже вообще мало в чём уверен. Кроме одного: он по-прежнему считает, что именно его руководство привело отдел к успеху. Просто теперь он руководит как-то иначе. Тоньше. Через плесень Дипп-Смика.